Порванный Дневник (Дрянь Ч.2)

Вначале скажу, что кусок внизу изначально планировался как первая глава безымянного романа, точнее его вступление. После восьмидесяти страниц я его забросил. Запутался в идее, неважно, но вот решил все таки приклеить его здесь, в своём блоге, в рубрике Дрянь, в которую изредка рождается желание закинуть что-то, что пошло бы даже не в стол, а под него. Я даже забил его слегка исправлять: в нем живёт старый я и живет он так, как ему хочется.
Похуй — пляшем.

****************

Я проснулся под одной из квартирных коробок, лежащих на окраине города Санкт-Петербурга. Все дома вокруг походили друг на друга, словно новорожденные щенята в корзине. А ты сам —лишь точка на дощечке домино. Таков знак!

На улицу выходить никак не хотелось, будто там как всегда — не рады или и вовсе — не ждут; дождь и по адски холодный ветер без слов указывают на свободное место у параши — твое!

Все, чего этим утром хотелось, так это накрыться одеялом спасения с книжкой, с чаем, с подругой и утонуть в остывшей ванне собственных фетишей и сожалений! Но так жить, увы, город не позволял; вечно из ниоткуда появляются и вспыхивают, как фонари на засохшем болоте, встречи, которых, сколько бы я не бегал от них, избежать не получалось.

И каждому городскому кочевнику—тому, кто живет от глотка до тяги, от белой стены к серой и с рисуночками, колеблясь на нитке жизни между собственной постелью и прогнившими ступеньками подъезда—приходиться крутиться в колесе этого безумного города, как хомяку, бегающему по анальным каналам Мистера Мазохиста из Саус Парка!

(Я сказать подъезд? Ой, прошу прощения, Блять, но я это и имел ввиду!)

За окном стояла весна, но ощущалась зима. Снег, как надоедливый сосед, решил задержаться и поморочить сознания утренних зевак. На недособранных пазлах дорог он лежал настолько долго, что день когда он все-таки испарится, станет началом новой жизни. Ага, бля! Так будет казаться лишь пару часов. Увы! Солнце отражается через калейдоскопные российские лужи у меня в душеньке. И вот: все вернётся на круги своя. Полгода зимы перетекут в полгода приятной предзимней погоды и революция сознания, бродившая по головам прохожих восьмого марта, закончится девятого.

Сложно мне, конечно, описывать районы конечных станций метро — для их создания власти наняли слепых фрилансеров и держали тех на цепях, пока они не стали говорить чужими фразами! А что в итоге? Сеть мизерно связанных между собой зданий, построенных на пустырях и руинах Советского Союза. А выйдешь ты за границу своего благоустроенного двора — вырубленные леса, выгоревшие поля, да выкопанные уже покойниками могилы. Хоть сейчас в них и ложись!

Эх… да ну вас!

Я уже почти два года жил вблизи Парнаса, я знаю о чем гутарю! Эту ночь я правда провёл совсем в другом месте. Помню (не место, место не помню), что мне позвонила однокурсница Ася, пригласила уплыть с ней на необитаемый остров — закинуться веществами с её приятелями из ИТМО и Герцена. Бесспорно, звучало заманчиво. Будем честны, я давно планировал обследовать неровности на теле Аси, грезил о ней ночами, до и после расставания с бывшей. Прошло уже четыре месяца, которые плавно были укомплектованы в один очень густой, но от того не менее ранящий запой. Я ходил по пустырям момента взросления и клянчил милостыню. Забор, за которым я дрочил слезами несколько раз на дню и плакал спермой. А по итогу засыпал всегда в усмерть пьяным, пуская слюни. Боялся увидеть сны!

Я это всё к чему — отказ бы меня съел! Так я и провёл вечер — стирая большой палец на левой руке в мясо об кремний зажигалки. Движение началось не сразу; хата принадлежала улыбками скалящей паре ( имена не запомнил). Не знаю точно, с предупреждением или без, но в восьмом часу вечера к ним ввалились мы, загруженные веществами, пивом и снэками. Вроде как вчера. Отупевшие то ли от широты выбора, то ли по банальной привычке, хозяева усадили всех за круглым столом на кухне. Было гостеприимно. Даже скатерть была, а на ней узоры в виде фруктов. Шик.

Представьте себе, друзья, как восемь человек с глазными яблоками, напоминавшими подгнившие помидоры, и капающей гомерческой слюной в тишине наблюдали за тем, как, предположим, Саша и Маша переставляют цветы со стола на подоконник и начищают мандарины. Я угостился мандарином. Не зря же начищали,- на половину вслух произнёс я. Никто больше к мандарином не притронулся. Дальше была беседа. На заднем фоне играл первый, к тому времени еще новый альбом Скриптонита. Каждый думал о своём, но моментами старались отмечаться в беседе, которую случайно зачли. Не предохранялись. Перекидывались трезвящими репликами о том, как кому и где нравилось учиться и кто какие городские бородавки успел выжечь. Я помалкивал. В своё время забив на бородавки, которые в ответ затвердели на больших пальцах, я стеснительно прятал руки под стол. Это не их дело! Баланс не нарушался. Внутри, бритая пасть разрывалась от хохота — «Кого мы пытаемся удивить!?»

Несколько кадров, пыхов, перекуров и переглядываний в тумане из болтовни.

Идрак тапком прихлопывает мраморного клопа на табуретке; день опускает ширму и погружается во мрак.

Наши до этого искрящиеся морды теперь образовывают круг из горящих от настроения свечей, напоминающий круг вокруг костра коммуны религиозных шизиков из лесов Новой Англии. В воздухе царила атмосфера сданного экзамена. Облегчённость. Я понял что кислота взяла верх — яблоко из натюрморта со стены послало меня нахуй! Довольное мое тело расплавилось в стуле.

—Да я тебе говорю, он верил, что Земля — плоская! Как формы твоей мамаши,- кричал Смуглый.

А после смеялся, будто только что согрешил себе в штаны.Связанная в пиджак гиена билась об стенки моего слуха. Меня такое забавляло. Захотелось сделать со Смуглым селфи, но приход удержал. Все разошлись по беседам, по комнатам и по мирам. На кухне оставались Смуглый, я и Идрак. Я старался игнорировать натюрморт, медленно тонул в рассуждениях двух филологов из Герцена.

—Все часто путают Витю Франкенштейна и то его чудище.

— Но он и сам чудовище еще то. Только не создан из клочков плоти. Вся гадость — внутри.

—Боже, и нахуя ты так далеко смотришь.

—Хз.

Идрак закашлялся. По всей видимости, на последнее предложение он затратил резервные запасы слюны, после чего встал и достал из холодильника еще одну бутылку Хугардена, надавил на пробку зажигалкой. Та отлетела, как и верзила из ИТМО в соседней комнате. (Там тяжёлая артиллерия.)

Встать не получалось. Я был пленником стула, привязанным к нему Дьявольскими Силками. Через идею подняться рука проходила насквозь; забыл в какой последовательности двигаются конечности, а кукловод набухался и уснул.

Я сидел за партой, собранной из обломков детства — вырисовал член в тетрадке приятеля, пока тот отвечал у доски. Сорок пятый кабинет. Я снова беззаботный клоун! Я пошутил в голове и собрал корзину аплодисментов. Спасибо ! Я очень признателен ! Даже покраснел. А дальше начался неуправляемый хаос, за который я уже не отвечал.

Я вырубился. Мне, точнее, показалось, что я вырубился. Я сидел на диване. В комнате. Лежал. Было слегка страшно. Все вокруг собиралось накинуться на бедного меня, но в итоге замерло в моменте. Застыло. Это искусство,- заметил я.

Несколько кадров непроявленной пленки, на которую умудрились пролить чай (Французский Эрл-Грей, замедляющий сердцебиение) и настаёт новый день. Все описанное до теряет всякое значение и остаётся сушиться на батарее воспоминаний.

Утро субботы. Я проснулся трезвым и физически молодым. Внутренности жалобно просили воды. Увидев Асю, лежащую по ту сторону дивана, я напрягся вспоминать вчерашний день и … быстро сдался. Вода казалась важнее, но я уделил время и отбил пятулю в другую руку. На мне не оказалось трусов. Успех, брат, успех!

Я кинулся на пояски воды. Нагой. На кухне не нашлось ни одной бутылки без дырки. Я решил воспользоваться старым добрым способом возрождения — умылся и хлебнул ржавчины из под крана. Воспользоваться стаканами то ли постеснялся, то ли побрезговал. Стал вертеть меж пальцев планы на сегодня. А они были. Собрание в корпусе оппозиции, где обещали рассказывать про завтрашний митинг. Я подумывал пойти, для копилочки, для портфолио. Там и организатор симпатичный. Эх. Дальше, к вечеру нужно было зайти в библиотеку. Там сегодня еженедельный книжный клуб. Сегодня — день представления своих работ. Я обязался зайти и прочитать пока не созданный стих. Удручающе. О родах бегемотихи в зоопарке. Обязался со одним упырем, но не будем торопиться. До упырей еще дойдём. Вечером договорились с ненормальным однокурсником Крюхой на неформальную встречу в баре. Но тут можно отменить. Обиды смоются. Голова болела об отмене и двух других пунктов выдуманного ежедневника, но я и так переносил все, как минимум, по разу каждое. Нужно быть( или стать) мужиком и взять себя в руки!

Я приметил одиноко лежащую пачку красного Мальборо на подоконнике около горшка с непонятным цветком, и решил, что сигарета сейчас — самое то. Для себя я решил, что это был фикус, комнатный, правда экзотический. В этом же углу, из батареи торчали мои трусы. Отряхнул. Шагнул. Подпалил.

Дым пугливо, как эмигрант в DMV, не зная куда выходить, сначала побродил по балкону, побился об все углы, оставляя за собой густой след и обвиваясь вокруг меня трехслойной тёплой спиралью, вышел в итоге в форточку и смешался с палитрой утреннего неба. Я затягивался и выдыхал. Затягивался и выдыхал. Волновался. Осуществлял искусственное дыхание наоборот — пытаясь спасти сигарету. О — О. Небо крыло серым; считать по нему время не получалось — мог быть и вечер и на такси добираться друг-дождь, и белая модельная ночь, и утро рабочей слезливой недели. Оставалось лишь слепо верить своим чувствам.

Сложно было утверждать не поправляя галстук, что сегодня — не лишь иллюзия вчерашнего трипа, а я — не очередной герой сказок.

Для кого я стараюсь? Хочется верить, что мой мертвый отец смотрит на меня сверху! А потом что-то расплывается на языке, течет через сосочки там, в миндалины. И дальше. И глубже. И уже и не хочется. В итоге охуеваешь, хохочешь. А потом просыпаешься (или засыпаешь) и тошно от самого себя становиться. На самого себя.

А правда ль ты стараешься, братец?

Слепо шаркаю по безлюдной пустыне с дырявым пакетом; в пакете греется моя личность. Придерживаю, чтоб ничего не растерять.Не рассыпать.

Докурив, я вернулся обратно в комнату. Все уже встали и куда-то собирались. Одежды на мне все также было минимально; предстоял мозготрахальный квест по сбору утерянных артефактов. Танец Голого Дрыща, если изволите. Людей на утро было меньше — некоторые отвалились по пути. Так, я (Майки), Ася, филолог Идрак( еще не до конца привыкнувший к ритму своей речи; ксанакс парня замедлил конкретно. До сих пор в голове по тихой высчитывает верную скорость выполнения каждого своего движения. Бедняга.),хозяева квартиры, пускай будут Света и Витя, и хозяин наркотиков Зиня. Ася тоже вкусила вчера плодов, как я потом узнал.А то все отказывалась, вредная.

Воскресенье. До универа еще двадцать четыре часа. Даже суббота и сорок восемь. Это радовало! Я все таки пришёл к выводу, что пора отчаливать, что терпеть этих людей на трезвую голову выходило за рамки договора. Я купил «камень» у Зини, за восемь соток, и стал набрасывать на себя слои одежды.

Зиня был барыгой. Зиней его звали другие. Зиня был студентом ИТМО, факультета пивоварения. ИТМО, конечно, университет совсем другого уровня: там физика(и) проверяется на прочность, ломаются сознания и совершаются самоубийства. Но факультет пивоварения, о котором мне слышалось впервые, действительно вселял некую надежду; как отражающиеся в зрачках хичхакера фары на пустом шоссе. А Зиня к тому же и барыжил —безвозмездно исполнял волю господа и даже оставлял на чай. Пока в мире существуют такие, как этот Зиня, простаки-энтузиасты, все будет хорошо, думал я, закручивая вокруг шеи свой хитрый шарф.

По одетому телу, стоящему в прихожей и готовому отчаливать, вдруг пробежал лёгкий холодок. Родилось максимальное отторжение прощаться. Такое бывает; в самые противные утренние часы даже чаще. «Ась, я пошёл»,- бросил я в лабиринт комнат и захлопнул за собой дверь. Как дальше окажется, это будет последнее, что я скажу Асе. Было. И то, она вряд ли услышала.

Третий этаж. Второй. Поворот с лестницы на первый. Не успел увернуться; реклама из почтовых ящиков и букет мочи резко хлопнули по щекам и ноздрям. Я открыл дверь подъезда и прогрузился в новой локации. Разве? Грязь под названием снег, блеклый солнечный свет. Звуки машин и взволнованных непонятно чем голубей, что сидели на каркасе подъезда, сходились в общую массу и потоком бурлили мои уши. Фонари из близлежащего парка закручивались в пружину в похмельном фишае глаза и больше походили на танцующий лес на Куршской косе. Глаза старался лишний раз не открывать; шёл на ощупь сквозь детские площадки и арки, цепляясь за зеркала машин и повороты и иногда останавливаясь перекурить. Волновался. Два раза умудрился проснуться в тупике, пытаясь безрассудно плыть напролом. Без плана. Казалось, что моя матрица слегка барахлила — красная Ауди попадается уже четвёртый раз за два двора.

Хочу жару круглый год…

Сперва следует заскочить домой, сбросить «камень», в обоих смыслах выражения, взять бумаги, переодеться, принять душ и поехать по делам. Но сперва следует понять, в какой стороне метро.

Я, в итоге, все таки узнал, в какой стороне метро —вырвал ответ из разговоров прохожих.

Перед тем, как зайти в метро, я зашёл в магазин и купил четыре банки пива Хенекен. Высосал одну банку в момент, на лавке около и задумался. Да так, что глубоко.

Задумался о том, в каком таком направлении протекает моя жизнь. Был ли я капитаном своего корабля? Была ли у меня команда? Порой одному сложно справиться с парусами, когда всё судно не по-детски штормит.