Прощай, Массачуйс!

Я переехал в тебя первого сентября прошлого года. Этот год уже тогда рвал и метал: я купил, а потом и в щепки разбил свою первую машину, меня уволили из так мной ненавистного яхт клуба, а потом еще и из гольф клуба. Житуха в этот год была жгучая — я подохуел сполна. Честно-честно, даже 2020ый с его расползающейся по миру смертельной чумой или занимательным безумством народа на улицах Америки в борьбе за права чёрных так не тормошили меня, как мои личные и глубоко засевшие где-то в подкорке события 2019ого. Я был не восторге от Лонг Айленда, я знал, что будет пахнуть жаренным, когда эмигрант переезжает в царство белых богатеев, но знать это одно, а когда тебя как глупую псину гоняют за слепо брошенной косточкой, а из-за рта льётся бред презервированного в пропаганде мозга в перемешку со старческим маразмом долго терпение не выдерживает. Нужен был покой. Нужен был лес и надоедливый писк птиц, перебегающие дорогу олени и шизанутые охотники обедающие пострелянными белками. И ты мне это дал.

А я ведь и не думал, что ты такой пушистый и мягкий, штат Массачусетс, такой принимающий и такой успокаивающий. Я же ехал сюда в погоне за девушкой, за дамой прошлогоднего сердца, которая училась в Западном Массачусетсе и с которой у нас завязался летний роман под звёздами чёрного неба, на крыше яхт клуба. Мне снесло голову, признаю, но я не мог до конца напиться ее соками после двухлетнего застоя личности и считаю, что гонку я выиграл. Правда передержал, бывает. Будучи выгнанным с работы рабом страховки на машину, которая мне, как молодому эмигранту только получившему водительские права обходилась в почти 600 долларов в месяц, я не мог переехал в другой штат. Без денег и нервно куря около тягача, что забирает мою мертвую первую дорожную компаньоншу уж точно. Спасибо! Поэтому я остался на полтора месяца с мамой своей Аси. Ася укатила на учебу, а я продолжил кататься в гору на велосипеде, чтобы целый день развозить воду по стейшенам на лунках гольф клуба и спускаться с горы вниз и засыпать в ее запахе с подушки, которую мы подкладывали под каждое наше соитие. Грезить об скорой встрече и подкуривать ею убого скученные когда-то джоинты. Но я порвал цепи долгов, не всех но принципиально важных, и в назначенный срок уже ехал на Джаймайку, чтобы там пересесть на Манхэттен и взять ПитерПен автобус, ехал и показывал средний кривой палец, легонько смеялся и читал Мишеля Уэльбека. А потом — Вот он я, Ася-Кудрявая Веснушка с блестящими пяточками — Встречай блудного романтика!

Но все пошло не по сценарию, точнее в кой то веке все шло не по моему стандартному обороту жизни, а медленно вязло в любви и дыме каннабиса, а тут ебнуло чёрной молнией и через две недели, пока я искал работу в новом штате, знакомился с природой в медитации и не мог продуктивно поебывать Асю как в прежние временапотому что поранил кожу ободка члена вовремя непрекращаемой дрочки на Лонг Айленде и теперь орал скорее от боли нежели от возбуждения, да и плюс ее соседка по комнате, да-да они жили в общаге, постоянно существовала дома, так вот, пока я искал работу Ася меня как оказалось разлюбила. А я ее нет.

Массачусетс, я останусь, я остаюсь и становлюсь на шпалы депрессии и стану следить за тем, как линия пути рябеет на моих глазах. Я не хочу гнать вечную балладу оставленного у входа в мрачный лес ребёнка — я сильный, я не брошенный. Я вспомнил, что до этого момента не помнил, что однажды забыл своё предназначение и здесь, в шорохе листвы и скрипе гаражной музыки по соседству я снова его обрёл. Я — творец! Мишаня The Creator.

Прошлая любовь скоротечно тлела между пальцами, а слезы замерзли на морозе, и я продолжал работать чайным официантом, заваривал в кохинах японские кабусечи, в китайских гайванах распускались шарики жасминовых жемчужин, а в коричневого цвета гонг-фу миллипездрышах грязнил кипящую воду мой любимый пуэр Ча Тоу. Я пил весь день чай, а ночью добивался косяком и джином, я ссал пятнадцать раз в день и не стыдился — я чистился и просвещался. Я отпускал прошлое и вкушал горячее настоящее. Я был одинок и смертельно обидчив, конечно, с отсиженной на Лонг Айленде шеей меня никто не хотел дослушать до конца, но может мне так только казалось. А потом был Род-Айленд, а потом я сошёл с ума и отменно проблевался под одним из мостов в даунтуане города Провиденс и вернулся. Мне мимолётом отсосали член. Вернулся и начал рисовать, начал писать как обнюханный Булгаков и стал в итоге любить себя-создателя, разглядел блеск сквозь столбы ненависти и поддался ей на животном инстинкте. Я был с собой не знаком. В меня вгнездились бесы и взяли над моим сознанием полный контроль. А я этому был только рад — хоть больше не смотрю ютуб каждый вечер.

Дальше был Новый Год, где в трипе в Нью Йорк и не только, на танцполе мое деревянное как дуб тело извивалось в истерическом вальсе, а сам я обнимал от счастья мочащихся в писсуар стариков-панков и считал, что в таком возвышенном состоянии я могу свернуть любые горы. Новый Год закончился, я проснулся с синяком и не помнил откуда он взялся, но продолжал верить в собственную исключительность. И так каждое последующее утро. Я вернулся в Массачусетс, в свой мелкий лесной таун на десять тысяч человек, с возвращённым к жизни азартом и смердящим запахом из пасти. Спасибо! И дальше год обрастал все новыми и новыми событиями: на нойз-шоу я пьяный фиолетовым чаем и виски сумел дотронуться до невозможного, на концерте локальной группы я выбил страйк, от чего седой дикарь там же отсыпал мне в карман шмали, обо мне написали в местной газете, как об русском «бедняге»-эмигранте, и местные школьницы даже снимали обо мне репортаж. Я гордо сидел в седле познания американской либеральной глубинки, скакал на белом тигре по склонам гор Том и Норваток. Я сдал местный ЕГЭ и даже умудрился его не завались, от чего умудрился в усмерть напиться в местом баре «Dirty Truth», когда подруга Эмма сквозь пошлые шутки вливала мне халявные шоты в глотку, а потом я признался в любви Ханне и разочаровался в своём соседе по апартаментам, как в представителе человечества.

Я, как макака, облазил все местные лесные тропы. По самым бешеным субботам я стоял на разливе чая и творил вкусовую алхимию, со скоростью напиток в минуту. Я потел и злился на других работников, порой мог обрести такую неуправляемость, чтобы случайно лить кипяток себе на голую руку во время бурного обсуждения фактов их лживой истории и ни в какую не замечать боли. А потом орать и ласкать кожу алоэ, но потом выслушивать предъявы от боссов чайной. По ночам я не спал, я писал стихи, а когда начался вездесущий карантин, я в конец утерял значение времени и провёл все три месяца вёсны в одном дне, как Леопольд Блум. Под конец прилипшие за годы странствий зависимости меня стали угнетать безжалостно — я принял решение от них избавиться. До сих пор борюсь. Но боюсь, что моя борьба не для данной истории была соткана, поэтому пропустим, а лучше я еще раз вспомню и улыбнусь, Ох как же прекрасен мой год в штате Массачусетс.

Леса, в которых нет звуков машин, никаких, можно одновременно и потерять голос, замолчать навечно, и его обрести, можно как и всё вокруг слиться с тишиной, а можно свистеть что есть силы со сверчками в грубой лесной траве. В лесах Массачусетса мне понравилось размышлять — я бы поставил лесам Массачусетса пять звезд на Амазоне когда Эйнштейны, что сидят в современных оборудованных лабораториях по всему земному шару, научатся вводить ощущения и воспоминания мне прямо под кожу, внутривенно. А пока это не наступило я продолжу не боятся змей и бегать босым по берегу Коннектикут Ривер, продолжу сходить вниз на каноэ, вверх на каяках и чутка влево от собственных настроенных планов, чтобы еще подышать запахом мохнатых горных склонов, по которым отбивает падающими звёздами ночь.

А в завершение, как учили нас в школе, я хочу сказать, что каждому однажды нужен перерыв. Я возвращаюсь, Большой Город! Но перерыв был не то что необходим — он как забытый щенок скулил и выл на мегаполис, он просил леса и зрелищ и он их получил. Продолжают бится рекорды. Установленные и постоянно обновляемые мною лимиты человеческой низости и человеческой высоты, и уже кажется что для людей просто нет пределов и границ для выплеска желчи, которую я лишний раз оставил бы при себе. И конечно, и конечно, и доброты, и понимания, каких я не видел так близко со времен прогулок с бабушкой по рижскому зоопарку. Теперь я переезжаю в город уникальный по своей особенности. Но и Массачусетс не найдёт близнецов в моем сердце. See Y’all, folks! (Ах бля, они же меня не понимают.)